Аграфена, насупясь, суетилась по хозяйству. У ней горе выражалось по-своему. Она в тот день с ..
Бот и женщина, что ехала на рыжеватой лошади - если он убил мужчину, то куда девалась она, что с ней сталось? Неизвестно. Извините, что вмешиваюсь, но надо бы это расследовать...
И он неловко топтался на месте, смешной в своем детском смущении, когда Сениста опять вывел ег оиз затруднения...
Боже ты мой, как он рявкнет, и побежал к матери. - Что такое? Что такое? Он ревет да кричит: - Ой, папаша, ой, папаша меня прибил. Унимают, конфект обещают, ничего не берет и, должно быть, от слез да от водки-то побледнел этак, и дыханье у него захватило: и прошло, конечно, сейчас же, но надобно было видеть, какая с маменькою сделалась истерика: глаза остолбенели, рыдает, плачет, нас обоих бранит; видим, что она сама не вольна над своими чувствами. Из этой кроткой, можно сказать, женщины точно тигрицей какой сделалась; и это, сударь, каждый раз повторялось, как только что коснется до Митеньки. Тут Иван Семенович приостановился немного. - Слабоват, видно, характером был ваш брат или уж очень любил свою супругу, - заметил я ему. - Любил он, конечно, ее любил, - отвечал он, - но не слепо; в других случаях, как я вам и докладывал, не все делал по ней, и что до характера его касается, так совершенно напротив - в этом отношении он был настоящий семьянин: твердый, настойчивый, любил порядок, смолоду привык, чтобы все делалось по нем, а тут ничего не мог сделать... Эх, милостивый государь, - продолжал Иван Семенович, покачав головою, - я могу вам при этом повторить слова того же покойного моего брата: "Супружество, - говаривал он, - есть корабль, который, чтоб провести благополучно между всеми подводными камнями, лоцману нужна не только опытность, но и счастие". Не знаю, конечно, успел ли бы он впоследствии повести по-своему, потому что бог веку долгого не дал. - Помер он? - Да-с, действовали ли на него эти душевные неприятности, которые он скрывал больше на сердце, так что из посторонних никто и не знал ничего, или уж время пришло - удар хватил; сидел за столом, упал, ни слова не сказал и умер. Этот проклятый паралич какая-то у нас общая помещичья болезнь; от ленивой жизни, что ли, она происходит? Едят-то много, а другой еще и выпивает; а моциону нет, кровь-то и накопляется. - Что же, как вдова осталась? - перебил я, желая перейти к главному сюжету рассказа. - Очень была огорчена, - продолжал Иван Семенович. - "Один, говорит, Митенька только привязывает меня к земле; а если бы его не было, так и жить бы без моего друга не хотела". Меня покойник назначил попечителем до совершеннолетия малолетка. Выждал я первое время; но потом слышу, что француженка от Мити отходит, поссорилась с маменькой. В чем это, думаю, у них вышло? Впрочем, та, отошедши, заезжает ко мне. Спрашиваю ее: - Что такое у вас? - Помилуйте, - говорит, - Иван Семеныч, я в стольких домах жила, мне везде детей поручали в полное распоряжение, и нигде еще я не употребляла во зло этой доверенности; но, вы сами знаете, какой же я была гувернанткой в доме Настасьи Дмитриевны? Я скорее была рабой ее Митеньки, и видит бог, что сил моих больше недоставало. Этот мальчик до того уж простер свою дерзость ко мне, что на днях нарочно облил все мое новенькое платье деревянным маслом, и я просила Настасью Дмитриевну позволить мне только поставить его в угол, она и этого не хотела сделать и мне же насказала самых обидных колкостей.
... Не говорим о множестве мелких рецензий Карамзина в его "Московском журнале" и "Вестнике Европы" -- рецензий, которыми он так много способствовал к очищению и утверждению вкуса публики5. -- Кроме Карамзина как критик заслуживает почетного упоминовения современник его, Макаров, из критических статей которого особенно замечательны: "Сочинения и переводы Ивана Дмитриева" и "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка". Они были напечатаны в его журнале "Московский Меркурий", который он издавал в 1803 году6. -- Через несколько лет Жуковский написал две критические статьи -- о сатирах Кантемира и баснях Крылова7. -- Батюшков разобрал сочинения Муравьева (М. Н.) и писал об "Освобожденном Иерусалиме" Тасса и сонетах Петрарки8. -- Князь Вяземский должен быть упомянут как один из первых критиков эпохи русской литературы до- двадцатых годов: он написал "О жизни и сочинениях Озерова"9, "О Державине" (по случаю смерти великого поэта; статья эта напечатана в "Вестнике Европы" 1816 года, No 15) и другие критические статьи, в свое время очень замечательные. -- Но критиком по ремеслу, критиком ex officio {по должности (лат.). -- Ред.}, во второе десятилетие настоящего века был Мерзляков, писавший в особенности о Сумарокове и Хераскове. В то же время Мерзляков был и теоретиком поэзии как искусства10. -- В начале двадцатых годов критики начали размножаться, и в альманачных обозрениях литературы за тот или другой год видны попытки делать очерки истории русской литературы11. Представителями этой критики, поверхностной, безотчетной, но беспокойной и горячей, ратовавшей за так называемый романтизм против так называемого классицизма,-- критики, распространившей много поверхностных и неосновательных мыслей, но и принесшей большую пользу сближением литературы с жизнию,-- представителями этой критики были Марлинский и г. Полевой. Последний около десяти лет был главным органом русской критики через свой журнал -- "Московский телеграф"12. Потом, в 1839 году, он издал, под именем "Очерков русской литературы", свои важнейшие критические статьи в двух томах: в них он показал крайние пределы, до которых могла доходить наша так называемая романтическая критика,-- равно как и собственная его критическая тенденция...
