Не зная об этом, корабельщики отправились далеебез него. Тут-то наш дьявол, который висел вниз головой, уцепившисьхвостом за рею, и вынюхивал все, что тв..
И зачем не предадимся Снам улыбчивым своим? Бодрым сердцем покоримся Думам робким, а не им!..
Вы с ней все чаще бываете вне дома: это повод, чтобы не трахаться...
Пила и ела я там хорошо, а если хоша еще одно слово тебе скажу больше того, что я те баяла, так тем же часом должна моя жизнь покончиться. Не стала я ее, батюшка, больно принуждать: може, думаю, и правда. - Как же, - говорю я, - ты домой-то попала? - Тем же, - говорит, - мамонька, вихрем; принесли да бросили в сени, - а тут что было, не помню. Только то мне, кормилец, и сказала; до сегодня больше ничего от нее добиться не могу, вижу только, что всякий час в тоске: работы али пищи и не спрашивай! Выслушал я, знаете, старуху. - Давно ли же, - говорю, - с нею припадки начались делаться? - Припадки с ней, батюшка, начались делаться с первого же воскресенья. Пошла с нею к обедне, тут ее впервые и ухватило: хлястянулась на пол и начала выкликать. Надобно сказать, что при всем этом нашем разговоре присутствовал и дурак мой Пушкарев; выслушав старуху, он вдруг вздумал власть свою полицейскую и удаль свою военную перед ней показывать. - Ну, - говорит, - бабушка, мы дочку твою полечим; у нас отличное от этого есть лекарство: березовая лапша. Старуха так и заревела. Я стал ее унимать, а он, болван, продолжает свое. - Где же, - говорит, - у вас этот леший? Сказывай! Я его за ворот притащу и тысячу палок дам, так скажет, кто такой и какого звания. - Это, сударь, как сказать, - замечает ему Аксинья, - ну как, - говорит, - не притащишь? - Притащим, не беспокойся, - отвечает тот, - у нас, - говорит, - ваше благородие, - обращается ко мне, - в полку один солдат тоже стал колдуном прикидываться. Стояли мы тогда по деревням. Он поймает в лесу корову, намажет ей язык мылом, та и ну метаться, как благая: прибежит на двор, язык шероховатый, слюны много, валом-валит пена. А бабы: "Ах, ах! Телонька! Что сделалось с телонькой?.." А он тут и прикатит. "Что, говорит, голубушки, на дворе, что ли, у вас не здорово? Дай-ка я, говорит, попользую". - "Попользуй, кормилец, попользуй, поилец". Он сдерет с них рублев пять, промоет язык щелоком и вылечил корову! Вот ведь ихние колдуны какие! И леший здешний какой-нибудь из этаких. - Не знаю, служивый, как у вас было, - продолжает возражать старуха, - а здесь не то; вы, може, сегодня ночуете, так сам послушаешь, голосит кажинную почесть ночь, индо на двор боязно выйти. - Да ведь это, тетка, - говорю я, - филин птица. - Баяли, кормилец, многие это нам бают, а только нет, родимый, не птица; филинов у нас мальчишки лавливали, с полгода один жил, никакого голосу не дал, а уж этот против птицы ли, на весь околоток чуть, как голосит. - Что станешь делать, не переуверишь их! - Ну, - говорю, - старуха, много ты говорила дела, да много и вздору намолола; пошли-ка лучше ко мне дочку: я с ней поговорю; авось она мне больше правды скажет. Сможет ли она прийти? - Сможет, кормилец, для-ча не смочь: пролежалась теперь. - Пошли, - говорю, - ее ко мне, а сама не приходи: мы с ней побеседуем вдвоем. Пушкареву тоже велел выйти. Пришла ко мне девка-с; оглядел ее внимательно: приятная из лица, глаза голубые, навыкате, сама белая и, что удивительно, с малолетства в работе, а руки нежные, как у барыни.
