Скрывать от него - подло, объясниться с ним - значит убить его... Черт знает что! Ну, как быть? Грохольский задумался. Его бледное лицо нахмурилось...
Indeed, Maisie rather liked the unwonted sense of space and freedom which was given by this easy access to the world without; and, as the windows were secured by great shutters ..
- Вали, торгуй своими гиацинтами, Гиацинтщица. Это портрет, сказал Хуберт, вобравший пороки нашего поколения во всей полноте их проявления...
Трудно представить себе обстановку, более не подходящую для литературной работы, чем та, в которой жил Писемский в эти годы. Или постоянная, иссушающая душу возня с бесконечным потоком бумаг, или поездки, иногда в самые отдаленные уголки Костромской губернии, с самыми различными поручениями: то для производства следствия по делу об убийстве, то на поимку "разбойников", то для того, чтобы закрыть и уничтожить тайную старообрядческую церковь. Все это изматывало и физические и духовные силы. В этой обстановке Писемский временами приходил в отчаяние. "Неизлечимый литератор", кал сам он говорил про себя, он никогда, даже в самые трудные времена, не переставал писать, но в Костроме некому было даже прочесть написанное, годами ничего не удавалось напечатать: первое крупное произведение - роман "Виновата ли она?" - было запрещено цензурой, а другие, почти законченные, посылать в журналы он уже не решался, боясь, что их не пропустит "цензурная стража". Литературная работа казалась ему порою совершенно бессмысленной. Оставалась только надежда на старые студенческие московские связи. "...Напишите мне, бедному служебному труженику, - обращается он к А.Н.Островскому. - Письмо Ваше доставят слишком много удовольствия человеку, делившемуся прежде с Вами своими убеждениями, а ныне обреченному волею судеб на убийственную жизнь провинциального чиновника; человеку, который, по несчастью, до сих пор не может убить в себе бесполезную в настоящем положении энергию духа"*. А.Н.Островский откликнулся на это письмо: он помог Писемскому напечатать повесть "Тюфяк". ______________ * А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 26.
В русской литературе XIX века немного найдется произведений, появление которых было бы встречено таким дружным хором похвал и восторгов, какой раздался в конце 1850 года после выхода в свет "Тюфяка". Критики ведущих журналов того времени в один голос объявили повесть Писемского не только лучшим произведением отечественной беллетристики в 1850 году, но и одним из лучших произведений всей русской литературы. Этот успех окрылил Писемского. Ему по-прежнему приходилось выполнять все чиновничьи обязанности, и все-таки он за один только 1851 год написал столько, что нельзя не удивляться, когда он успевал это делать. Но этот же успех еще больше обострил одиночество. Писемский с каждым днем все тяжелее переносил свое вынужденное пребывание в чиновничье-дворянской Костроме. После творческого подъема 1851 года наступает упадок сил, раздражительность, боязнь за свое здоровье - словом, все то, что он называл ипохондрией. "Если бы вы знали, - писал он М.П.Погодину, - как трудно и как неудобно заниматься беллетристикой мелкому губернскому чиновнику..."*. "Если я еще останусь на долгое время в Костроме, то решительно перестану писать", - признается он ему**. К тому же и самая служба превратилась в непрерывную нравственную пытку. Простодушно-прямолинейный при исполнении своих служебных обязанностей, органически неспособный прибегать к плутовской чиновничьей дипломатии, Писемский никогда не был на хорошем счету у губернского начальства.
... Он чувствовал к ним
какую-то необъяснимую антипатию - нечто большее, чем обычное физическое и.
духовное отвращение, свойственное нам всем. Без сомнения, эта неприязнь была
вызвана его обостренной чувствительностью, - его сильно развитое чувство
красоты оскорбляло все отвратительное. Но каковы бы ни были причины, он не в
состоянии был смотреть на мертвое тело без омерзения, к которому
примешивался оттенок злости. Для Байринга не существовало того, что другие
благоговейно называют "величием смерти". Это понятие было для него
немыслимо. Смерть можно только ненавидеть. В ней нет ни живописности, ни
мягкости, ни торжественности -мрачная штука, отвратительная, с какой стороны
ни посмотри. Лейтенант Байринг был гораздо храбрее, чем думали многие, ибо
никто не подозревал об его ужасе перед той, с кем он всегда был готов
встретиться лицом к лицу.
Расставив людей, отдав распоряжения сержантам, он вернулся на свой
пост, сел на ствол поваленного дерева и, напрягши все чувства, приступил к
ночному бдению. Для большего удобства он слегка распустил портупею, вынул из
кобуры тяжелый пистолет и положил его на ствол рядом с собой. Он устроился
очень удобно, хотя едва ли осознавал это, - до того напряженно он
вслушивался, не доносится ли с передовой линии какой-либо звук,
предупреждающий об опасности, - крик, выстрел или шаги сержанта, спешащего к
нему с важной вестью. Из безбрежного невидимого лунного океана высоко над
головой струились вниз призрачные потоки и, расплескавшись о переплетение
ветвей, просачивались на землю, образуя между кустарниками небольшие лужицы
света. Но таких световых пятен было немного, и они лишь подчеркивали
окружающий мрак, который воображение Байринга населяло всевозможными
существами невиданных форм, грозными, таинственными или просто уродливыми.
Тому, для кого пребывание ночью, в глухом лесу - дело привычное, нет
нужды рассказывать, что зловещий союз мрака, безмолвия и одиночества рождает
диковинный мир, в котором самые обычные и знакомые предметы обретают
совершенно иной облик...
