"Красная опасность" чудилась им повсюду и особенно в литературе. На нее-то и обрушились наиболее тяжелые удары. Во главе цензуры были поставлены самые озлобленные и невежественные сановники, вроде Бутурлина или Корфа, которые до того были ослеплены страхом, что даже в евангельских притчах усматривали скрытую проповедь... социализма. Но и эти беспримерные цензурные гонения казались Николаю I явно недостаточными. Над всеми передовыми литераторами нависла угроза расправы без суда и следствия. Тайная полиция уже готовилась арестовать Белинского, и только его смерть помешала осуществить этот замысел. Достоевский был осужден на каторжные работы; Плещеев отдан в солдаты в отдаленные оренбургские гарнизоны, куда за год до этого был сослан великий поэт украинского народа Тарас Шевченко; Щедрин изнывал в вятской ссылке, и никакие хлопоты не могли облегчить его участи. Естественно, что все эти неистовства реакции не могли не отразиться на состоянии литературы. Журналы, альманахи и сборники наводнились "светскими" повестями и романами, бесконечными элегиями или игривыми безделушками. "Вот опять, - писал Чернышевский, - как во времена Марлинского и Полевого, появляются на свет, читаются большинством, одобряются и ободряются многими литературными судьями произведения, состоящие из набора реторических фраз, порожденные "пленной мысли раздраженьем", ненатуральною экзальтациею, отличающиеся прежнею приторностью, только с новым еще качеством - шаликовской грациозностью, миловидностью, нежностью, мадригальностью... и эта реторика, оживши в худшем виде, опять угрожает наводнить литературу, вредно подействовать на вкус большинства публики, заставить большинство писателей опять забыть о содержании, о здоровом взгляде на жизнь, как существенных достоинствах литературного произведения"*. ______________ * Н.Г.Чернышевский. Полн. собр. соч., т. II, М., 1949, стр. 255.
В эти годы заявили претензии на главенствующее положение в литературе всевозможные противники критического реализма. С глубокомысленным видом толковали они о Пушкине, который был якобы основоположником "чистого" искусства, искусства, примиряющего с жизнью, то есть с самодержавно-крепостнической действительностью; они лицемерно заявляли, что между "Мертвыми душами" Гоголя и его "Выбранными местами из переписки с друзьями" нет принципиального различия и т.п. Особенным, имевшим прямо-таки доносительский характер нападкам подвергались писатели "натуральной" школы, то есть школы Белинского и Гоголя. Их произведения объявляли "грязными", "мизантропическими", не отражающими "светлых" сторон жизни. Необходимо было высокое гражданское мужество, чтобы сопротивляться проповеди апологетов официальной идеологии, чтобы не поддаться обезоруживающим нашептываниям теоретиков "искусства для искусства" и продолжать дело правдивого воспроизведения жизни. Именно поэтому тургеневские "Записки охотника", например, или комедия А.Н.Островского "Свои люди - сочтемся" были восприняты передовыми людьми того времени не только как крупнейшие явления в истории русского искусства, но и как бесспорные свидетельства необоримости освободительного движения в стране.
...
Над дверями висели старые итальянские полотна, слащавые, как карамельные
обертки: дети с янтарными телами обнимают курчавых ягнят. Арка, отделявшая
альков от остальной части комнаты, отличалась известной пышностью; колонны с
каннелюрами {каннелюры - вертикальные желобки на стволе колонны.}
поддерживали свод, увитый резной листвой, все это покрывала бледная и
скромная позолота, словно то был алтарь. На столе работы XVIII века стояла
раскрашенная статуэтка святого Георгия, копытами своего коня попирающего
мавров; а в глубине виднелась кровать - величественное ложе, настоящий
семейный памятник. Старинные кресла с выгнутыми ручками, обитые красным
бархатом, протертым местами до основы, стояли вперемежку с соломенными
стульями и жалким умывальником. "Ах, эта нищета!" - опять подумал старший в
роде Фебреров. Старинный родовой особняк с прекрасными большими окнами без
стекол, с гостиными, полными гобеленов, но без ковров на полу, с благородной
мебелью, перемешанной с самыми дешевыми вещами, казался ему обнищавшим
принцем, который все еще щеголяет в роскошной мантии и сверкающей короне, но
ходит при этом босиком и без белья.
Да и сам он был подобен этому замку, внушительному и опустевшему
ковчегу, который в прежние времена охранял славу и богатство его предков.
Одни из них были купцами, другие воинами, и все они были мореплавателями.
Герб Фебреров развевался когда-то на вымпелах и флагах более чем
полусотни парусных судов, самых лучших во всем майоркинском флоте.
Погрузившись в Пуэрто-Пи, они отправлялись продавать местное оливковое масло
в Александрию; в портах Малой Азии принимали на борт восточные пряности,
шелка и благовония; торговали с Венецией, Пизой и Генуей или, огибая
Геркулесовы Столбы {старинное название Гибралтара}, исчезали в туманах
северных морей, перевозя во Фландрию или Ганзейские республики фаянсовые
изделия валенсианских морисков {мориск - мавр, перешедший в христианство},
известные иностранцам под названием майолики, намекавшим на их майоркинское
происхождение...
