За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
м кладбище; мой прапрадед например Амвросий, живший во время оно в царстве Польском был погребен не как обезьяна, а рядом с абатом католическим Иоакимом Шостаком, записки коего об умеренном..
Пусть говорят с улыбкою презренья: Она есть плод обманутой мечты, - Не верь словам холодного сужденья: Они чужды душевной теплоты. О!..
- Не знаю, - отвечал он после минутного молчания. - Ты думаешь здесь служить? - Нет. - Так, стало быть, ты хочешь уехать, опять с нами расстаться надолго? - Да мне надобно бы было ехать. - Но матушка? Как ты ее оставишь? Павел задумался. - Мое положение, - начал он, - очень неприятно... Я думал непременно ехать. - Поживи, братец, с нами. - Нельзя, Лиза, мне бы хотелось поподготовить себя и выдержать на магистра. - Ну, а потом что? - А потом... потом может быть очень хорошо... это лучшая для меня дорога. - Так поезжай. - А матушка?.. Лизавета Васильевна несколько минут ничего не отвечала. - Ей, может быть, сделается лучше, - начала она, - и ты поедешь; она тоже к тебе приедет. Разговор этот был прерван приездом Перепетуи Петровны. - Лизанька! Друг мой! Ты ли это? - вскрикнула она, почти вбежавши в комнату, и бросилась обнимать племянницу; затем следовало с полдюжины поцелуев; потом радостные слезы. - Давно ли ты, милушка моя, приехала? - говорила тетка, несколько успокоившись и усаживаясь на диване. - Сегодня утром. - Ну, слава богу, слава богу! Что сестричушка-то? Я и не спросила об ней. - Матушка заснула, - отвечал Павел. - Ну, слава богу, слава богу! Пусть ее почивает. Здравствуй, Паша. Я тебя-то и не заметила; подвинь-ка мне скамеечку под ноги; этакий какой неловкий - никогда не заметит. - Павел подал скамейку. - Погляди-ка на меня, дружочек мой, - продолжала Перепетуя Петровна, обращаясь к племяннице, - как ты похорошела, пополнела. Видно, мать моя, не в загоне живешь? Не с прибылью ли уж? Ну, что муженек-то твой? Я его, голубчика, уж давно не видала. - Он дома остался; слава богу, здоров, - отвечала Лизавета Васильевна, целуя у тетки руку. Перепетуя Петровна больше любила племянницу, чем племянника, потому что та была к ней ласковее. - Что деточки-то твои? Михайло Николаич писал, что они просто милашки. - Я завтра их привезу к вам, тетушка. - Непременно привези! Смотри же, одна и не езди! Паша, полно сидеть букой-то; пододвинься, батюшка, к нам, поговори хоть с сестрой-то; ведь, я думаю, лет пять не видались? - Мы с ним уж, тетушка, наговорились и наплакались. - Счастье твое, мать моя! А со мной - так он не больно говорлив. О чем это с тобою-то говорил? - Рассказывал свои обстоятельства. - Мне никогда ни слова не говорил. Какие же его обстоятельства? Да скажи, батюшка, хоть что-нибудь. Что ты скрываешь? Что, я тебе чужая, что ли? Зла, что ли, я тебе желаю? Я, кажется, ничего тебе не показывала, кроме моего расположения: грех тебе, Паша! Какие же это обстоятельства? - Сестра вам лучше расскажет; она знает все, - отвечал Павел, с величайшим терпением выслушивавший претензии тетки. - Какие же обстоятельства? - спросила снова любопытная Перепетуя Петровна, уже обращаясь к племяннице. - Вот видите, тетушка, брату нужно ехать в Москву. - Это зачем? - почти вскрикнула Перепетуя Петровна.
... Подобных людей наберется пол-России. Другая половина тоже знает его правосудие, потому что тоже указом его императорского величества императора и самодержца всероссийского утверждалось подделанное завещание, подложный вексель, оправдывалось намеренное банкротство, награждалось чинами и орденами самое отвратительное подличание, возвышались казнокрады и люди, торгующие самыми священными чувствами человека. Знают это правосудие и те многие благородные мученики, которые за святое увлечение благом России, за дерзновенное обнаружение в себе сознания человеческого достоинства терзаются теперь в рудниках или изнывают на поселении в пустынной Сибири.
Что касается его прославленного благочестия, оно не подлежит сомнению. Известно, что православная церковь и деспотизм взаимно поддерживают друг друга; эта круговая порука очень понятна. Я бы мог вам указать на то, что существует, кроме благочестия церковного, благочестие христианское, состоящее в братстве и любви, но вы этого не поймете, и я скажу вам только, что у нас благочестие подделывалось под царя, а не он следовал правилам благочестия. Какой-нибудь солдат Протасов управлял всей церковью русской, и в нем выражалась всегда воля святого духа, который вечно пребывает в церкви. Известно, что монах, и особенно русский монах, готов за орден продать Христа и отложиться от самых святых своих убеждений (если таковые имеются); покойник очень хорошо понял это и управлял архиереями точно так же, как ротой солдат. Ставили в митрополиты молчаливых, давали ордена за то, что архиерей представил из своего округа больше солдат из духовенства; давали им в епархиях право притеснять и терзать несчастных попов, которые в простоте души своей виноваты во всех нелепостях православия ровно столько же, сколько ослы и овцы виноваты в том, что они ослы и овцы. По благочестии же эти две главы церкви подкупили Семашко, который из-за чести быть подручником Протасова не усомнился подвергнуть ужасам раздоров, беспорядков и мерзости запустения целых два миллиона униатов, вовсе неприготовленных к соединению с православием...
