поклона и целуют на нем пребывающее Евангелие, как бы Самого Господа, сидящего на престоле; целуют потом и самую трапезу и приступают к облачению себя в священные одежды, чт..
Только зачем вы написали это ужасное слово: "прискорбие"? Je ne puis pas souffrir се mot. Mettez (Я не переношу этого слова...
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
Лошадь волки съели, да санями подавились!
Пословица.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Граф Зыров, главный начальник ведомства. Андашевский, Алексей Николаич, товарищ его. Вуланд, Владимир Иваныч, директор. Мямлин, Дмитрий Дмитрич, камергер. Князь Янтарный, Георгий Ираклиевич, камергер. Генерал-майор Варнуха. Шуберский, столоначальник. Басаева, Ольга Петровна, дочь графа Зырова. Вдова. Вуланд, Вильгельмина Федоровна, жена Владимира Иваныча Вуланда. Сонина, Марья Сергеевна, вдова. Горничные, слуги и курьер.
ДЕЙСТВИЕ I
ЯВЛЕНИЕ I
Утро. Большой кабинет. Пред письменным столом сидит Владимир Иваныч Вуланд, плотный, черноволосый, с щетинистыми бакенбардами мужчина. Он, с мрачным выражением в глазах, как бы просматривает разложенные пред ним бумаги. Напротив его, на диване, сидит Вильгельмина Федоровна (жена его), высокая, худая, белокурая немка. Она, тоже с недовольным лицом, вяжет какое-то вязанье.
Вильгельмина Федоровна. Я сегодня в газетах прочла, что на место Янсона товарищем назначен Андашевский. Владимир Иваныч (не поднимая глаз от бумаг и мрачным голосом). Да!.. С неделю уж как решено было это назначение. Вильгельмина Федоровна. Отчего ж ты мне не сказал об этом? Владимир Иваныч. Забывал все как-то. Вильгельмина Федоровна. А на каком основании тебя тут обошли? Владимир Иваныч (как бы удивленный этим вопросом). Что же я тут такое! Вильгельмина Федоровна. А то, что ты гораздо старше Андашевского и раньше его получил тайного советника. Владимир Иваныч. Это нынче ничего не значит. Вильгельмина Федоровна. Наконец, ты, я думаю, лучше его знаешь дело... Опытней его, и полагаю даже, что умнее! Владимир Иваныч. Ты так полагаешь; а другие, видно, полагают иначе! Вильгельмина Федоровна. Что ж, ты и останешься на своем месте? Владимир Иваныч. Куда ж мне деваться! Вильгельмина Федоровна. Очень просто: проси у графа какой-нибудь высшей себе должности!.. Скажи ему, что ты унижен и оскорблен назначением Андашевского тебе в начальники: это самолюбие благородное, а не глупое!.. Граф должен это понять. Владимир Иваныч. Как же, поймет!.. Очень нужно ему до моего самолюбия. Вильгельмина Федоровна. И ты поэтому с докладом будешь ходить к Андашевскому? Владимир Иваныч (покраснев в лице от досады). Конечно! Вильгельмина Федоровна (тоже вспыхнув от досады). Ну, я женщина, а потому должна была бы иметь меньше самолюбия, чем мужчина, но я лучше бы сквозь землю провалилась, чем вынесла подобное унижение. Владимир Иваныч. Проваливайся, пожалуй!.. Как кого удивишь!.. Скажут только, что одной дурой на свете меньше стало. Вильгельмина Федоровна (рассердясь). Дурой!.. Ты сам после этого дурак!.. За что ты бранишься? Владимир Иваныч. Как же не браниться? Говоришь какой-то вздор, фантазии какие-то!.
...
Первое было написано в период самых напряженных волнений 1900—1901 гг., второе я писал теперь, в начале января. Но, к сожалению, мысли, выраженные мною в первом письме, были приняты как легкомысленная мечта не знающего жизни и глубокомысленной науки государственного управления фантазера.
В последнем письме я говорил о том, что, кроме предоставления народу возможности свободного религиозного движения и такого же свободного движения мысли, по моему мнению, единственный путь к разрешению социального вопроса у нас в России состоит в уничтожении права собственности земли (что уничтожение это возможно переводом всех податей на землю, пре-
красно изложено и разработано Генри Джорджем и его последователями). Очень может быть, что я ошибаюсь, — вопрос этот касается всех и потому должен быть разрешен всеми, — одно несомненно, что дело правительства не заботиться только о том, чтобы не изменилось его положение, а смело взять центральную идею прогресса и всеми силами, которыми оно обладает, проводить ее в жизнь. Только тогда правительства получат в наше время какой-нибудь смысл и перестанут быть предметами ненависти, отвращения и презрения всех тех людей, которые или не пользуются их привилегиями, или не понимают значения правительственной деятельности. А такие люди теперь почти все.
Я сделал попытку во втором письме открыть глаза русскому государю на то, что он делает и что его ожидает. Но до сих пор у меня нет данных надеяться на то, что попытка эта не только достигла своей цели, но и была бы принята сколько-нибудь во внимание...
