Я шагаю, опустив голову, но не слышу своих шагов - так они сливаются с другими... Как всегда вечерами, все спешат...
Слышишь, Мариетт? Женщины тихо и ласково смеются. - Ты слышишь, Мариетт? Мариетт отвечает: - Слышу...
Да для чего он есть, того никто не знает. Довольно я молол, пора и помолчать; Петрушка, может быть, вам станет отвечать". "Я мысль мою скажу, - вещает мне П..
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
Лошадь волки съели, да санями подавились!
Пословица.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Граф Зыров, главный начальник ведомства. Андашевский, Алексей Николаич, товарищ его. Вуланд, Владимир Иваныч, директор. Мямлин, Дмитрий Дмитрич, камергер. Князь Янтарный, Георгий Ираклиевич, камергер. Генерал-майор Варнуха. Шуберский, столоначальник. Басаева, Ольга Петровна, дочь графа Зырова. Вдова. Вуланд, Вильгельмина Федоровна, жена Владимира Иваныча Вуланда. Сонина, Марья Сергеевна, вдова. Горничные, слуги и курьер.
ДЕЙСТВИЕ I
ЯВЛЕНИЕ I
Утро. Большой кабинет. Пред письменным столом сидит Владимир Иваныч Вуланд, плотный, черноволосый, с щетинистыми бакенбардами мужчина. Он, с мрачным выражением в глазах, как бы просматривает разложенные пред ним бумаги. Напротив его, на диване, сидит Вильгельмина Федоровна (жена его), высокая, худая, белокурая немка. Она, тоже с недовольным лицом, вяжет какое-то вязанье.
Вильгельмина Федоровна. Я сегодня в газетах прочла, что на место Янсона товарищем назначен Андашевский. Владимир Иваныч (не поднимая глаз от бумаг и мрачным голосом). Да!.. С неделю уж как решено было это назначение. Вильгельмина Федоровна. Отчего ж ты мне не сказал об этом? Владимир Иваныч. Забывал все как-то. Вильгельмина Федоровна. А на каком основании тебя тут обошли? Владимир Иваныч (как бы удивленный этим вопросом). Что же я тут такое! Вильгельмина Федоровна. А то, что ты гораздо старше Андашевского и раньше его получил тайного советника. Владимир Иваныч. Это нынче ничего не значит. Вильгельмина Федоровна. Наконец, ты, я думаю, лучше его знаешь дело... Опытней его, и полагаю даже, что умнее! Владимир Иваныч. Ты так полагаешь; а другие, видно, полагают иначе! Вильгельмина Федоровна. Что ж, ты и останешься на своем месте? Владимир Иваныч. Куда ж мне деваться! Вильгельмина Федоровна. Очень просто: проси у графа какой-нибудь высшей себе должности!.. Скажи ему, что ты унижен и оскорблен назначением Андашевского тебе в начальники: это самолюбие благородное, а не глупое!.. Граф должен это понять. Владимир Иваныч. Как же, поймет!.. Очень нужно ему до моего самолюбия. Вильгельмина Федоровна. И ты поэтому с докладом будешь ходить к Андашевскому? Владимир Иваныч (покраснев в лице от досады). Конечно! Вильгельмина Федоровна (тоже вспыхнув от досады). Ну, я женщина, а потому должна была бы иметь меньше самолюбия, чем мужчина, но я лучше бы сквозь землю провалилась, чем вынесла подобное унижение. Владимир Иваныч. Проваливайся, пожалуй!.. Как кого удивишь!.. Скажут только, что одной дурой на свете меньше стало. Вильгельмина Федоровна (рассердясь). Дурой!.. Ты сам после этого дурак!.. За что ты бранишься? Владимир Иваныч. Как же не браниться? Говоришь какой-то вздор, фантазии какие-то!.
... И снова снежная муть и такое же мутное небо. И оттого что мы часто ездили по этой дороге, самое небо казалось знакомым и давно известным, и не верилось, что это новое небо, которого мы никогда не видали. Мелькнул зеленый огонь, какие-то крыши, покрытые снегом, и поезд остановился. - Станция Белево, - сказал кондуктор. Так как поезд всегда стоит здесь пять минут, то мы хорошо знали эту станцию, но почему-то ничего не сказали об этом. - Белево? - повторил кто-то сзади нас. - Здесь хорошие пирожки. Я знаю. И хлопнул дверью. Наш вагон остановился как раз против телеграфа, и сквозь широкое окно видны были работающие люди- Они но знали, что за ними наблюдают, и равнодушно делали снос дело, и было немного похоже на сцену с поднятым занавесом. Один телеграфист, молодой, с усами, был обращен лицом к нам и раз даже встретился со мною взором, - но в глазах его не было выражения. Стекло в большом окне слегка отражало огни станции, и от итого ясно видна была только освещенная часть его лица, а то, что находилось в тени, пропадало - точно не существовало совсем. - Получше вглядись в телеграфиста, - сказал мне товарищ. Я смотрел. Телеграфист все так же равнодушно работал, потом сказал что-то в сторону, закурил папиросу и встал. Отошел на один шаг и тотчас же пропал в блестящем стекле. И снова показался, и снова сел за работу. Папироса в зубах, видимо, мешала ему, он морщился освещенной половиной лица и, наконец, положил папиросу на край стола. И все. Поезд тронулся, и станция прошла мимо в обратном порядке; фонари, какие-то крыши, покрытые снегом, зеленый огонь - и сини:! поло, снова снежная муть, и такое же мутное небо. Так должны являться призраки: войдет в одну дверь и уйдет и другую, а комната все та же - тот же стол, те же кресла, то же молчаливое мигание свечи. И только в глазах останется бледный, словно тающий, образ, да сердце говорит, о чем-то замирая. - Вот и Белево, которое мы знаем, - сказал товарищ...
