Он не походил на злоумышленника, впечатление производил не дурное, а хорошее. Просто он любил риск. Ничто не взбадривало его так, как риск...
Или в пороки впал и гнусность возлюбил, Или чувствительность из сердца истребил? - Душа моя во мне, я тот же, что я был. - Дела твои с тобой, душа твоя с тобою...
"К тому все и шло", -- подумали оба. Для Блена это была единственная возможность прояснить ситуацию, а для Гредзинс..
Более уже тридцати лет прошло после этого события, а между тем, какое бы горе или счастье ни посещало Вихрова, искаженное лицо солдата хоть на минуту да промелькнет перед его глазами. Паша, выйдя из комнат, сел на рундучке крыльца тоже в невеселом расположении духа. Ему почему-то вдруг припомнился серый весенний день... К нему в горницу прибегает дворовый мальчишка Титка. "Барчик, у нас в борозде под садом заяц сидит! - говорит он взволнованным голосом. - Пойдемте его ловить!.." - "Пойдем!" - говорил Павел, и оба они побежали. "Куцка! Куцка!" - кричит Титка, и Куцка, - действительно куцая, дворовая собака, - соскакивает как бешеная с сеновала, где она спала, и бежит за ними... "Заяц, заяц!" - кричит, как бы толкуя ей, Титка... Из борозды в самом деле выскакивает заяц... Куцка ударяется за ним, а за Куцкой Павел и Титка. Павел только видел, что заяц махнул в гумно; Куцка за ним; Павел и Титка, перескочив огород, тоже бегут в гумно. Заяц опять повернул в поле; Куцка немного позавязнул в огороде, проскакивая в него; заяц, между тем, далеко от него ушел; но ему наперерез, точно из-под земли, выросла другая дворовая собака - Белка - и начала его настигать... Заяц убежал в лес, Белка за ним, а за ними и Куцка... Павел и Титка долго еще стояли в поле и поджидали, не выбегут ли они из лесу; но они не выбегали. Павел, с загрязненными ногами, весь в поту и с недовольным лицом, пошел домой... Титка, тоже сконфуженный, бежал около него. "А дядя Кирьян прошлой весной так трех зайцев затравил!" - рассказывал он. - "Поди, какое счастье!" - говорил Павел. - "Что, батюшка, не поймал зайчика?" - сказала встретившаяся им дворовая баба и зачем-то поцеловала у Павла руку. - "Не поймал!" - отвечал он и ей с грустью... От этих мыслей Паша, взглянув на красный двор, перешел к другим: сколько раз он по нему бегал, сидя на палочке верхом, и крепко-крепко тянул веревочку, которою, как бы уздою, была взнуздана палочка, и воображал, что это лошадь под ним бесится и разбивает его... Теперь, впрочем, Павел давно уже ездит не на палочках, а на лошадях настоящих и довольно бойких, и до страсти любит это!.. Главное удовольствие при этом доставляли ему опасность и могущество власти над лошадью. Он один-одинехонек уезжал верст за семь через довольно большой лес; кругом тишина, ни души человеческой, и только что-то поскрипывает и потрескивает по сторонам. Лошадь идет, навострив уши, вздрагивая и как бы прислушиваясь к чему-то. Но вот огромная глинистая гора; Павел слегка только придерживает поводья. Лошадь осторожнейшим образом сходит с горы, немного приседая назад и скользя копытами по глине; Павел убежден, что это он ее так выездил. За горой надобно проехать через довольно крутой мост; на середине его большая дыра. Павел нарочно погоняет лошадь и направляет ее на эту дыру; но она ее перескакивает. Следующую речку Павел решился переехать вброд. Речонка тоже пенится и шумит; лошадь немножко заартачилась. Павел смело нукает ее; лошадь осторожно входит в воду.
... Это зимское щеня, хи, хи". Испытав не раз неисчерпаемую мудрость
Каленика, я перевернул зверя самым быстрым движением ноги, но сделал это
весьма осторожно, причем зимское щеня показало две пары острых и весьма
плотных клыков. "Хи, хи! Уж не рано! Ваше благородие, будет гроза, и мы, хи,
хи, не доедем". Эти слова остудили мой естествоиспытательский пыл, и через
минуту мы уже полной рысью катились по ровной дороге, какие бывают у нас
только в южных губерниях, да и то летом, когда жадная земля тотчас впитывает
в себя проливной дождь и теплый ветер снова сушит ее поверхность. Когда
Каленик с обычным смехом пророчил грозу, небо было совершенно чисто, заря
погорала цветом добела, а не докрасна раскаленного железа, а между тем,
услыхав "хи, хи - будет гроза" - и "хи, хи, не доедем", я убедился, что это
так асе верно, как то, что нам до места оставалось верст пятнадцать. Отчего
же такая доверенность к изречениям Каленика? - спросите вы. Очень просто:
слова его постоянно оправдывались на деле, как это случилось на днях во
французской "Иллюстрации" насчет незнакомого мне зверка. У француза он
назван Ziemsky, а Каленик назвал его "зимское щеня", и я более верю
Каленику. Усевшись в нетычанку, я пытался расспросить его: а почему ты
знаешь, что это зимское щеня? "Хи, хи, как же не знать: оно зимское щеня". -
"Кто же тебе это сказал?" Каленик не отвечал ничего, и на повторенный вопрос
я услышал обычное "хи, хи, не могу знать". "Ну, а почему же ты знаешь, что
будет гроза?" - "Как же хи, хи, сейчас будет". - "Да почему же ты это
думаешь?" - "Как же, хи, хи, сейчас будет, хи, хи, вот-то нас проберет, хи,
хи". Вполне убежденный, что виденный мною зверь зимское щеня и что сейчас
будет гроза, я замолчал. Точно, не прошло пяти минут, как с юга понесло
холодным ветром и на горизонте начали показываться тучи... Да что! это
мильонная доля того, что знал Каленик. Жаль, что на все расспросы
относительно источника его сведений он, как истый мудрец, отвечал "не могу
знать", а то, быть может, он открыл бы нам такие истины, до которых люди не
дойдут и через 500 лет, а может быть, и никогда...
