Представьте себе снежную поляну, испещренную проталинами, а над ней опрокинутое небо. Хоть бы деревенька, огородик, дымок на горизонте, только изредка попадаются таловые без листьев деревья да мелькают однообразно столбы. Из живых существ разве увидите медленно тянущиеся возы да десятка два - три ворон, которые пронесутся бог знает откуда и куда, и все это еще в хорошую погоду; но бывают метели. Я, как выросший в лесной губернии, не мог никогда вообразить себе, что это такое: среди белого дня за две сажени ничего уже нельзя видеть; что-то вроде крупы, песку, снегу падает сверху, поднимается с земли, наносится с боков. Захваченный такою метелью, я с человеком приютился в кибитке за рогожей, но бедный извозчик с залепленными глазами поворотил лошадей как-то назад и проехал таким образом, не догадываясь сам, несколько верст, и только попавшиеся навстречу обозники надоумили его. Степной характер, чем ниже спускаться, тем ясней и ясней обозначается. Стали попадаться арбы, запряженные волами, верблюды, навьюченные и под верхом, и, наконец, показались калмыцкие кибитки, издали похожие на копны сена, а вблизи не что иное, как войлочные шатры. С самими калмыками я познакомился на первый раз в Енотаевске, маленьком и грязном городишке, и долго, вероятно, не забуду этого впечатления. Я въезжал в сумерки и вижу, что со всех сторон проходят какие-то мрачные и на вид подозрительные фигуры в малахаях, овчинных тулупах и штанах и флегматически меня осматривают. - Что это за народ? - спросил я извозчика. - Калмык, - отвечал он. - Экие некрасивые, - заметил я. - С чего ему красивому быть, - подхватил извозчик. - Зверем в степи живет, всяку падаль трескает; ребятишки, словно нечистая сила, бегают голые да закопченные. - А ты не здешний? - Нет, не здешний, какой здешний! Я верховой. - Что же, тебе не нравятся калмыки? - Да чему же нравиться? Дикий народ, - отвечал извозчик, - а сердцем так прост, - прибавил он. - Прост? - Прост. Приезжай к нему теперь в кибитку хошь барин, хошь наш брат мужик, какое ни на есть у него наилучшее кушанье, сейчас тебе все поставит. Меня, псы, за незнамо, кобылятиной накормили, с год после того тошнило. - А буянят иногда по дорогам? - Нет. Лошадей воровать али другую скотину - так ловки, и промеж себя, да, пожалуй, и наш брат извозчик не зевай, как раз шею намылят, и отобьют коней, да и угонят в степнину, - поди ищи там, как знаешь. Почтовая езда становилась все хуже и хуже; измученные лошади, отсутствие хоть сколько-нибудь устроенной дороги и ко всему этому по времени года распутица; то вы едете в санях по льду на отмелях Волги, то в кибитке по буеракам и косогорам. В воздухе тепловато, но сыро, и скорее походит на гнилую нашу осень, чем на зиму. "Так вот он, - думал я с грустью, - наш благословенный юго-восток, который я в таком приятном свете представлял себе в холодном Петербурге; так вот это наше волжское приволье с его степями, табунами и кочевниками!" Летом, вероятно, все это оживится, но теперь бедно, неприглядно, а главное, пустынно.
... И незнакомец пошел за хозяином важно и неспешно, переставляя свои коротенькие ножки, а когда взошел, то сел и, не снимая шляпы, сейчас же спросил: - Нет ли у вас работы? - Работы! - Да, нет ли у вас какой работы? - Да какая же у меня работа? - Разве я знаю, какая? - Вы мастеровой? - Нет, не мастеровой, а мне говорили, что вы романы пишете. - Это правда. - Так я - переписывать. - Но теперь я ничего не пишу. - Вот как! Значит - сыты. Он встал и, немного насупясь, добавил: - А деньги есть у вас? Хозяин невольно посторонился и спросил: - Что это значит? - - Значит, что я три дня не жрал. - Сколько же вам нужно? - Мне нужно много, но я у вас хочу взять два франка. - Извольте. Турист опустил руку в портмоне и подал своему гостю пятифранковую монету. - Здесь больше, - сказал тот. - Это все равно. - Да, разумеется, - вы сдачи получите. С этим он завернулся и вышел тем же ровным шагом, с тою же неизменною важностью. Во время разговора можно было видеть, что у него некрепко держатся ретузы и под блузою нет рубашки.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Nemo рассказал историю землякам: те сразу узнали. - Это, - говорят, - Шерамур. - Кто он? - Неизвестно. - Во всяком случае он русский. - О да! русский: у него какая-то таинственная история. - Политическая? - Кто его разберет! но, кажется, политическая. - По какому делу он сюда сбежал? - Право, не знаю, да и знает ли он сам об этом - сомневаюсь. - Он не сумасшедший? - Разве с точки зрения доктора Крупова. - И не плут? - Нет, он по-своему даже очень честен: да вот вы сами в этом убедитесь. - Каким образом? - Он занял у вас денег? - А вы почему так думаете? - Если он приходил, значит или долг принес, или умирает с голоду и в долг просит. - Я ему очень мало дал. - Все равно: он принесет...
