Недели через три после состояния приказа, вечером, Петр Михайлыч, к большому удовольствию капитана, читал историю двенадцатого года Данилевского{26}, а Настенька сидела у окна и задумчиво глядела на поляну, облитую бледным лунным светом. В прихожую пришел Гаврилыч и начал что-то бунчать с сидевшей тут горничной. - Что ты, гренадер, зачем пришел? - крикнул Петр Михайлыч. - К вама-тка, - отвечал Терка, выставив свою рябую рожу в полурастворенную дверь. - Сматритель новый приехал, ачителей завтра к себе в сбор на фатеру требует в девятом часу, чтоб биспременно в мундерах были. - Эге, вот как! Малый, должно быть, распорядительный! Это уж, капитан, хоть бы по-вашему, по-военному; так ли, а? - произнес Петр Михайлыч, обращаясь к брату. - Да-с, точно, - отвечал тот глубокомысленно. - Где же господин новый смотритель остановился? - продолжал Петр Михайлыч. - На постоялом, у Афоньки Беспалого, - отвечал с какой-то досадой Терка. - Да ты сам у него был? - Нету, не был; мне пошто! Хозяйка Афоньки, слышь, прибегала, чтоб завтра в девятом часу в мундерах биспременно - вот что! - Так поди обвести! - Сегодня нету, не пойду: не достучишься... поздно; завтра обвещу. - И то пожалуй; только, смотри, пораньше; и скажи господам учителям, чтоб оделись почище в мундиры и ко мне зашли бы: вместе пойдем. Да уж и сам побрейся, сапоги валяные тоже сними, а главное - щи твои, - смотри ты у меня! - Ну-ко, заладил, щи да щи! Только и речей у тебя! - проговорил инвалид и, хлопнув сердито дверью, ушел. Петр Михайлыч усмехнулся ему вслед. Впрочем, Гаврилыч на этот раз исполнил возложенное на него поручение с не совсем свойственною ему расторопностью и еще до света обошел учителей, которые, в свою очередь, собрались к Петру Михайлычу часу в седьмом. Все они были более или менее под влиянием некоторого чувства страха и беспокойства. Комплект их был, однако, неполный: знакомый нам учитель истории, Экзархатов; учитель математики, Лебедев, мужчина вершков одиннадцати ростом, всегда почти нечесаный, редко бритый и говоривший всегда сильно густым басом. Дикообразной его наружности как нельзя больше в нем соответствовала непреоборимая страсть к звероловству. Он был, конечно, в целой губернии первый стрелок и замечательнейший охотник на медведей, которых собственными руками на своем веку уложил более тридцати штук. С капитаном Лебедев находился, по случаю охоты, в теснейшей дружбе. Третий учитель был преподаватель словесности Румянцев. В противоположность Лебедеву, это был маленький, худенький молодой человек, весьма робкого и, вследствие этого, склонного поподличать характера, вместе с тем большой говорун и с сильной замашкой пофрантить: вечно с завитым а-ла-коком и висками. Он было и в настоящем случае прилетел в своем, по его мнению, очень модном пальто и в цветном шарфе, завязанном огромным бантом, но, по совету Петра Михайлыча, тотчас же проворно сбегал домой и переоделся в мундир.
Армянский славный край Лежит за Араратом, Пожалуй приезжай Ко мне сегодня с братом!
1854
x x x
Исполнен вечным идеалом, Я не служить рожден, а петь! Не дай мне, Феб, быть генералом, Не дай безвинно поглупеть!
О Феб всесильный! на параде Услышь мой голос свысока: Не дай постичь мне, бога ради, Святой поэзии носка!
5 октября 1856
ВEСEННИЕ ЧУВСТВА
НЕОБУЗДАННОГО ДРЕВНЕГО
Дождусь ли той истории, Когда придет весна И молодой цикории Засветит желтизна!
Уже любовной жаждою Вся грудь моя горит, И вспрыгнуть щепка каждая На щепку норовит.
Земля цветами новыми Покрылася опять, Пошли быки с коровами В зеленый луг гулять,
И, силой обаятельной За стадом их влеком, Готов я бессознательно Сам сделаться быком!
Февраль 1859
[К. К. ПАВЛОВОЙ]
Прошу простить великодушно, Что я, как старый генерал, В борьбе суровой с жизнью душной, Моим посланьем опоздал! (Сравненье здесь с главою рати, Без предыдущего звена, Хоть Вам покажется некстати, Но рифма мне была нужна.) Итак, без дальних отступлений, Желаю Вам на Новый год Поболе новых вдохновений, Помене тягостных забот. Для Вас дай бог, чтоб в этом годе Взошла счастливая заря!
