Но Палагея Евграфовна, вступив нянькой, прибрала мало-помалу к своим рукам и все домоправление. С самого раннего утра до поздней ночи она мелькала то тут, то там по разным хозяйственным заведениям: лезла зачем-то на сеновал, бегала в погреб, рылась в саду; везде, где только можно было, обтирала, подметала и, наконец, с восьми часов утра, засучив рукава и надев передник, принималась стряпать - и надобно отдать ей честь: готовить многие кушанья была она великая мастерица. Особенно хороши выходили у ней все соленые и маринованные приготовления; коренная рыба{6}, например, заготовляемая ею в великий пост, была такова, что Петр Михайлыч всякий раз, когда ел ее в летние жары с ботвиньей, говорил: - Этакой, господа, рыбы и ботвиньи сам Лукулл{6} не едал! Манишки и шейные платки для Петра Михайлыча, воротнички, нарукавнички и модести{6} для Настеньки Палагея Евграфовна чистила всегда сама и сама бы, кажется, если б только сил ее доставало, мыла и все прочее, потому что, по собственному ее выражению, у нее кровью сердце обливалось, глядя на вымытое прачкою белье. Когда спала и чем была сыта Палагея Евграфовна - определить было довольно трудно, и она даже не любила, если ей напоминали об этом. Чай пила как-то урывками, за стол (хоть и накрывался для нее всегда прибор) садилась на минуточку; только что подавалось горячее, она вдруг вскакивала и уходила за чем-то в кухню, и потом, когда снова появлялась и когда Петр Михайлыч ей говорил: "Что же ты сама, командирша, никогда ничего не кушаешь?", Палагея Евграфовна только усмехалась и, ответив: "Кабы не ела, так и жива бы не была", снова отправлялась на кухню. Жалованье (сто двадцать рублей ассигнациями в год) Палагея Евграфовна всегда принимала с некоторым принуждением. В конце каждого месяца Петр Михайлыч приносил ей обыкновенно десять рублей. - Это что еще? - говорила экономка. - Деньги ваши. Деньги - вещь хорошая. Не угодно ли получить и расписаться? - отвечал тот. - Э... перестаньте с вашими глупостями! - говорила, отворачиваясь, экономка и начинала смотреть в окно. - Порядок, мать-командирша, не глупость. Изволь взять! - говорил Годнев настоятельнее. - Точно я у вас не сыта, не одета, - говорила Палагея Евграфовна и продолжала смотреть в окно. - Изволь, изволь брать; знаешь, не люблю! - говорил Годнев еще настоятельнее. Палагея Евграфовна сердито брала деньги и с пренебрежением кидала их в рабочий ящик. Всякий раз при этой сцене, несмотря на недовольное выражение лица, у ней навертывались на глазах слезы. - Взял нищую с дороги, не дал с голоду умереть да еще жалованье положил, бесстыдник этакой! У самого дочка есть: лучше бы дочке что-нибудь скопил! - ворчала она себе под нос. - А ты мне этого, командирша, не смей и говорить, - слышишь ли? Тебе меня не учить! - прикрикивал на нее Петр Михайлыч, и Палагея Евграфовна больше не говорила, но все-таки продолжала принимать жалованье с неудовольствием. Передав запас экономке, Петр Михайлыч отправлялся в гостиную и садился пить чай с Настенькой.
... Двое самых расторопных казаков почти за версту впереди оглядывали дорогу, а несколько других тянулись по бокам и сзади отряда. Вдруг завидели мы, что один из них стал на месте, между тем как другой начал разводить на скаку круги шире и шире. Зная, что это значит, я выстроил людей справа по шести. - Сабли вон и стой! Равняйся! Поджидаю, что будет. Страх люблю видеть русского солдата перед делом. Каждый, оглядывая кремень и стирая ногтем полку, шепчет товарищу: "Слава богу, добрались до них!" И потом с такою непритворною набожностию крестит грудь свою, с такою теплою верою взглядывает на небо! И потом так гордо встряхивается в седле, так уверенно смотрит из-под руки вдаль, как будто говорит: "Ну, сколько вас там, бусурманы? Подавай их сюда!" Синий дымок взвился с пистолета передового казака - и долго после услышали мы выстрел. Казак уже несся к нам навстречу, между тем как товарищ его принялся кружиться перед опушкою и выманил несколько выстрелов. Неприятель сказался - вперед! В тот же миг мы выстроили взводную колонну и пошли рысью к лесу. - Много ли французов, земляк? - спросил я у казака. - Словно крупа сыплется; да с ними и пушки есть, - отвечал он. - Тем лучше, - вскричал поручик Зарницкий, - авось они стрельнут в меня Георгиевским крестом! Скоро мы были на полвыстрела от опушки, однако ни одна пуля не встречала нас. Это что за известие? Чтобы не наткнуться на засаду, я не прежде ввел своих в лес, как уверившись, что неприятель стянул своих стрелков на дорогу. Спешив драгун с примкнутыми штыками, я оседлал ее, раскинув по чаще в обе стороны застрельщиков. Мы скоро нагнали отступающих французов: отряд их состоял из батальона пехоты при двух орудиях. Жалко и страшно было смотреть на обезображенных усталостию, морозом и голодом гренадеров; смешно бы было видеть их костюмы, если б мы сами не были убраны чуть не так же...
