Когда формуляр подписан и люк пулеметного отсека с таинственным брезентовым мешком закрыт, я забираю..
- Это шутка? - Нисколько. Что за шутка серьезными вещами, - Так это история? - Даже несколько историй, если вам угодно: лучше сказать, это такое же potpourri(Попурри (франц...
С недавних пор у Тристана появилось чувство, что он перерос воровской мир и должен искать путь наверх, в мир рекламы, телевидения и самолетов. Теперь духи уве..
А чем я тут виноват? Пошли такие несчастья. Кто же с богом может бороться? Прихвоснев (разводя руками). Иаков поборолся с ним, и тот хром вышел! Дарьялов (подтверждая). И тот вышел хром! Вообще, я вам скажу, все эти восточные человеки да немцы у нас - просто житья с ними нет! Вон русские у меня. Сколько их ни есть акционеров... все молчат, а эти господа, если где грош их затронут, так живого загрызут. Прихвоснев. Действительно, жадный народ и, главное, дерзкий этакий, дикий, неблагодарный!
ЯВЛЕНИЕ IV
Входит секретарь и за ним акционеры, несколько артельщиков, три чиновника и кучер Дарьялова.
Секретарь (им). Вы в задних рядах потрудитесь поместиться.
Те несколько робко и неумело садятся.
Дарьялов (Прихвосневу). И им тоже надо рассказать, что они должны делать? Прихвоснев. Да-с, не мешает немножко растолковать. Дарьялов (довольно гордо обращаясь к акционерам). Вас, собственно, господа, я прошу не вмешиваться в прения и разговоры, которые тут будут происходить, так как дело это для вас совершенно чуждое; но будет говорить господин Прихвоснев, с которым вы и должны безусловно соглашаться; поэтому, как только я пущу вопрос на голоса и спрошу: "Кто согласен с господином Прихвосневым, тот встает!", - так вы сейчас и вставайте, а когда я буду голосовать мнения других, то вы сидите! Один из чиновников. Знаем-с эти порядки! Не в первый раз, я даже на прошлой неделе в двух собраниях был! Не ошибемся! Дарьялов. Пожалуйста! (Прихвосневу.) Потрудитесь им теперь же раздать следующие деньги. Прихвоснев (как бы несколько уже и обиженным голосом). Раздам-с, не задержу! (Начинает раздавать.) Один из артельщиков (Прихвосневу). За что ж, Петр Петрович, нам меньше супротив других? Одно, кажись, станем делать дело! Прихвоснев. А что ты, чиновник или мужик? Тот же артельщик. Что ж, что мужик! Мужик разве не человек? Прихвоснев. То-то, говорят, маленько из другого теста состряпан.
В это время секретарь подходит к Дарьялову и что-то негромко докладывает ему.
Дарьялов (ему). Хорошо, позовите, я переговорю с ним.
Секретарь кивает головой, в дверях показывается хожалый.
Xожалый (громким и диким голосом). Здравья желаем, ваше высокородие!.. Дарьялов. Подойди сюда ко мне поближе, любезный.
Xожалый подходит.
Дарьялов. Тут у меня будут пускать акционеров по билетам; не всякий же, понимаешь, может лезть сюда. Xожалый. Слушаю-с, ваше высокородие! Дарьялов. Ну, если кто там будет без билета силой врываться и его станут не пускать, надеюсь, что ты, по обязанности твоей службы, посодействуешь. Хожалый. Зачем, ваше высокородие, пущать без билетов! Без билетов пущать никуда не велено. Дарьялов. Потом здесь, собственно, в зале, если выйдет какое замешательство и я вынужден буду позвать тебя - постоять около себя, - ты, сделай милость, не откажись, постой. Хожалый. Слушаю-с, ваше высокородие! Дарьялов.
... И она показывала мне свое белесое брюшко, которое все животные из осторожности скрывают вплоть до смертного часа или часа любви.
Когда я обвязывал ее вокруг своей лодыжки, зазвонил колокол у ворот "Хвалебного" - детей сзывали к полднику, состоявшему из тартинок с вареньем. В этот день полагалось докончить банки мирабели, немного заплесневевшей за четыре года хранения в буфете, но куда более приемлемой, чем смородиновое желе, которое как-то особенно противно было мазать на хлеб. Я мигом вскочил на свои грязные ноги, не забыв захватить с собой гадюку - на этот раз я держал ее за хвост и очень мило раскачивал ее, как маятник.
Но вдруг мои первые научные размышления оборвал испуганный вопль, и из окна трусливой мадемуазель Эрнестины Лион донеслось до моего слуха исполненное ужаса приказание:
- Бросьте это сейчас же! - И еще более трагический возглас: - О, несчастный ребенок!
Я остановился в замешательстве. Откуда такая драма? Зовут друг друга, перекликаются, бешеный топот каблуков по лестнице. "Мадам! Господин аббат! Сюда! Скорей!" Где же остальные? Отчаянный лай нашей собаки Капи (мы уже прочли "Без семьи"). Звон колокола. Наконец, бабушка, вся белая, как ее батистовое жабо, откидывая носком ботинка подол своего неизменного длинного серого платья, выбежала из парадного. В ту же минуту из библиотеки (правое крыло здания) выскочила тетушка Тереза - графиня Бартоломи (титул, полученный в годы наполеоновской империи), вслед за ней - мой дядя, папский протонотарий, а из бельевой (левое крыло) - гувернантка, кухарка и горничная... Все семейство, все слуги, чада и домочадцы высыпали из бесчисленных дверей дома, словно кролики из большого крольчатника.
Поистине осторожное семейство! Окружив меня плотным кольцом, родные все же держались на почтительном расстоянии от гадюки, которую я вертел за хвост, и это мое движение придавало ей вполне живой вид.
Тетушка Тереза. - Она мертвая?
Горничная. - Мне сдается, это простой уж.
Гувернантка. - Фреди, не подходите!
Глухонемая кухарка. - Крррхх!
Аббат. - Ну, и задам же я тебе порку!
Бабушка. - Детка, дорогой, брось этот ужас!
Отважный, гордый, я протянул свой трофей дядюшке протонотарию, по профессии своей врагу любого змия, но сей священнослужитель отскочил в сторону по крайней мере на метр...
