« Сергей Николаевич Плеханов. Писемский»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Если выбирать наставника, то лучше уж запивающий дьякон из ближнего села, чем вчерашний парикмахер из Нанта или Марселя. Хватит уже того, что Алексей французских книжонок наглотался - вон их у него сколько: "Жильблаз", "Фоблаз", "Хромой бес". Ничему хорошему они не научат. Другое дело Вальтера Скотта романы - подполковник и сам увлекся, взяв как-то один из них. Неплохое сочинение "Евгений Онегин" - язык легкий, повествование занимательное, даром что стихи. Конечно, во времена его молодости лучше писали. Вот это - про "громку лиру" - он и Алексея заставил затвердить. В хорошую минуту звал сына в залу и приказывал: "Ну-ка, братец, прочитай нам с отцом протоиереем те стихи, которым я тебя выучил". Мальчик становился во фрунт - как нравилось родителю - и звонко начинал:

Строй, кто хочет, громку лиру,
Чтоб казаться в высоке;
Я налажу песню миру
По-солдатски, на гудке.
Встарь бывали легки греки,
Нынче легок русачок...

Феофилакт Гаврилович не утерпливал и, прервав сына, зычно продолжал.
Ода настраивала его, впрочем, не на воинственный лад, а вызывала воспоминания о полковой жизни, о той поре, когда он служил комендантом в Кубе, пыльном городишке в предгорьях Восточного Кавказа. Был он в те поры таким охотником до хорового пения, что одних песенников держал в гарнизоне около четырех десятков. Один из них, бывший когда-то у него в денщиках, жил теперь в Раменье. Явившись на зов барина, возжелавшего послушать свою любимую, он лаконично отвечал: "Слушаю, ваше благородие" и тут же заливался: "Молодка, молодка молодая..."
Феофилакт Гаврилыч, негромко подпевая, в такт пристукивал по паркету тростью, а едва песня заканчивалась, кричал:
- Валяй развеселую!
Когда раздавалось заветное:

Плавает по морю флот кораблей,
Словно стадо лебедей, лебедей,

все присутствующие, исключая отца протоиерея, пускались в пляс - приседая, далеко выкидывая ноги. А старый солдат тем временем рубил:

Ой жги, жги, жги, говори!..
Словно стадо лебедей, лебедей.

Подполковник отбрасывал трость в угол и, гулко топоча, хрипло выкрикивал: "Эх ты, жизнь-копейка! Голова наживное дело!.."
Обстановка малодостаточного дворянского дома: постоянные молебны по любому случаю - о падеже ли скотском, о бездождии, во облегчение родов супруги, споры отца с мужиками, мнущимися в передней в своих огромных перепачканных лаптях, рассказы кухарки (полушепотом, часто крестясь, о проказах нечистого), толки дворовых ребятишек о кладах, о встающих из могил упырях, о колдунах, орудующих по лесным деревням, - может быть, именно все это и повинно в том, что Алексей навсегда остался каким-то неисправимо уездным русаком, с недоверием глядевшим на то вертляво-европейское, с чем пришлось ему столкнуться в столицах. Он не скрывал своего отрицательного отношения к Петербургу, к стремлению иных своих знакомых во всем следовать иноземным модам и учениям. Немало язвительных, а иногда и несправедливых замечаний Писемского о Западе, о заезжих иностранцах запомнили его современники.