. - произнес он. - Впрочем - это правда. Но все-таки остается вопрос, почему нельзя такой женщины любить страстно, почему нам всем, более или менее, нужны болезнь и страдание?..
Настоящий телеспектакль. Рядом за щитом от ветра пожилая пара с радиоприемником, так они прямо испугались. А Джилиан только посмеялась...
Только в 1829 г. вышло полное издание "Илиады" размером подлинника. Перевод был горячо приветствуем нашими лучшими писателями, в особенности Пушкиным...
- Я ходить бы, сударыня, за вами желала, - продолжала между тем смело Иродиада. - Хорошо, там увидим, - отвечала ей Биби и через две недели, сверх всех своих правил, надумала и допустила Иродиаду ходить за собой. Та начала служить ей нелицемерно: ни с одним мужчиной после этого она уже не пошутила; никто никогда не смел бранного звука произнести при ней про госпожу; спав всегда в комнате Биби, она, как это видали почти каждую ночь, уходила в образную и, стоя на коленях, молилась там до утренней зари; когда приезжали гости и хоть на минуту оставались одни, без хозяев, Иродиада подслушивала у дверей, что они говорят. В настоящем случае она доложила барышне, как Надежда Павловна и Софья Петровна, ложившись вчера почивать, изволили между собою разговаривать, что-де в Ковригине из такого все запасу и так все скверно готовится, что они ничего в рот не могут взять. Биби на это только хмыкнула. Войдя в гостиную и усевшись на диван, она прямо обратилась к зятю. - Петр Григорьевич, выпей водочки и скушай что-нибудь. Не побрезгуй хоть ты-то нашим хлебом-солью. В последних словах ее послышалось что-то зловещее для Надины. Но Петр Григорьевич, ничего этого, конечно, не понявший, положил себе не без удовольствия на тарелку два куска пирога и, отправившись в угол, начал там смиренно есть. - Саша, покушай, друг мой! - обратилась Биби к Александру и нарочно необыкновенно ласковым голосом. Студент тоже, со свойственным его возрасту аппетитом, наложив себе на тарелку не совсем свежей печенки, сухой икры и трехгодовалых рыжиков, принялся все это уничтожать. Надежда Павловна и Соня намазали себе только немного масла на хлеб. Биби решительно шипела. - Виктор ваш скоро должен выйти в офицеры, - отнеслась она к сестре. При этом уж Надежда Павловна вспыхнула; Биби всегда колола ее тем, что в отношении к сыновьям она дурно исполняет свои обязанности. - Да, если выдержит экзамен, - отвечала она коротко, чтобы прекратить этот разговор. - Я получила от него довольно странное письмо, - продолжала Биби с расстановкой. - Вот оно, не хочешь ли полюбопытствовать, - прибавила она, вынимая из кармана и подавая Надежде Павловне кругом исписанный лист почтовой бумаги. Та взяла его дрожащею и сконфуженною рукой. Она заранее предчувствовала, что тут заключается; но, с продолжением чтения, гневный румянец все больше и больше выступал на ее щеках. Молодой Басардин, несмотря на кадетский почерк и обильное число грамматических ошибок, владел, как видно, пером. "Дражайшая тетушка! - писал он: - я еще помню вас маленьким и драгоценный образ ваш навсегда сохранил в моей памяти. Простите великодушно, почтеннейшая тетушка, что никогда не писал к вам. Причиной тому мои родители, которые отвергнули меня еще от груди матери, но теперь я скоро буду офицер и хочу сам себе пробить дорогу в жизни или умереть на поле чести"... - Боже, как он глуп! - почти простонала бедная мать. "Я, вероятно, по успехам в науках буду выпущен в гвардию, - продолжал кадет: - но, к несчастью моему, не имею не только что на обмундировку, но даже купить получше смазных сапогов для выхода из корпуса по праздникам.
... The country was then experiencing what he would later call "a
sudden and almost universal turning of men from the old handicrafts towards
our modern life of machines." There were still people in Clyde who
remembered the frontier, and like America itself, the town lived by a
mixture of diluted Calvinism and a strong belief in "progress," Young
Sherwood, known as "Jobby"—the boy always ready to work—showed the kind of
entrepreneurial spirit that Clyde respected: folks expected him to become a
"go-getter," And for a time he did. Moving to Chicago in his early twenties,
he worked in an advertising agency where he proved adept at turning out
copy. "I create nothing, I boost, I boost," he said about himself, even as,
on the side, he was trying to write short stories.
In 1904 Anderson married and three years later moved to Elyria, a town
forty miles west of Cleveland, where he established a firm that sold paint.
"I was going to be a rich man.... Next year a bigger house; and after that,
presumably, a country estate." Later he would say about his years in Elyria,
"I was a good deal of a Babbitt, but never completely one." Something drove
him to write, perhaps one of those shapeless hungers—a need for
self-expression? a wish to find a more authentic kind of experience?— that
would become a recurrent motif in his fiction.
And then, in 1912, occurred the great turning point in Anderson's life.
Plainly put, he suffered a nervous breakdown, though in his memoirs he would
elevate this into a moment of liberation in which he abandoned the sterility
of commerce and turned to the rewards of literature. Nor was this, I
believe, merely a deception on Anderson's part, since the breakdown painful
as it surely was, did help precipitate a basic change in his life. At the
age of 36, he left behind his business and moved to Chicago, becoming one of
the rebellious writers and cultural bohemians in the group that has since
come to be called the "Chicago Renaissance...
