-- Раз... два... Аграфена Кондратьевна Лучше об стол лбом стучи, да ногами не озорничай! (Бегает за ней.) - Да что ж ты, с чего ж ты взяла не слушаться! Липочка...
Возможно, литейщик был прав и заново отлитый медный памятник простоит долго, хотя у меня лично нет твердой уверенности в этом, ибо все, что связано с Флобером, оказалось, увы, недолговечным...
> Свадьба Терезы Батисты, или Забастовка закрытой корзины в Баии, или Тереза Батиста сбрасывает смерть в море 1 &nb..
(В лице его уж и тени не оставалось веселости.) Сергеич покачал головой. - Кто такая эта Федосья? - спросил я. - Мачеха наша, - отвечал Петр и продолжал: - Стола-то, голова, не досидела, выскочила; батька, слышь, унимает, просит: ничего не властвует - выбежала, знаешь, на двор, сама лошадь заложила и удрала; иди, батька, значит, пешком, коли ей не угодили. Смехоты, голова, да и только втепоры было! Сергеич опять покачал головой. - Командирша была, друг сердечный, над стариком; слыхали мы это и видывали. - Командирша такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме не сдувалось. Бывало, голова, не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а девки-сестры придут иной раз из лесу, голодные, не смеют ведь, братец ты мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать; все батьке в уши, а тот сейчас и оговорит; так из куска-то хлеба, голова, принимать кому это складно? - Злая баба в дому хуже черта в лесу - да: от того хоть молитвой да крестом отойдешь, а эту и пестом не отобьешь, - проговорил Сергеич и потом, вздохнув, прибавил: - Ваша Федосья Ивановна, друг сердечной Петр Алексеич, у сердца у меня лежит. Сережка мой, може, из-за нее и погибает. Много народу видело, как она в Галиче с ним в харчевне деньгами руководствовала. Петр махнул рукой. - Говорить-то только неохота, - пробунчал он про себя. - Да, то-то, - продолжал Сергеич, - было ли там у них что - не ведаю, а болтовни про нее тоже много шло. Вот и твое дело: за красным столом в обиду вошло, а може, не с наливки сердце ее надрывалось, а жаль было твоего холоства и свободушки - да! Петр еще больше нахмурился. - Пес ее, голова, знает! А пожалуй, на то смахивало, - отвечал он и замолчал; потом, как бы припомнив, продолжал: - Раз, братец ты мой, о казанской это было дело, поехала она праздничать в Суровцово, нарядилась, голова, знаешь, что купчиха твоя другая; жеребенок у нас тогда был, выкормок, конь богатый; коня этого для ней заложили; батька сам не поехал и меня, значит, в кучера присудил. - А у кого в Суровцове-то гостились? - перебил Сергеич. - Гости, голова, у нас в Суровцове были хорошие: у Лизаветы Михайловны, коли знавал, - отвечал Петр. - Знавал, друг сердечный, знавал: гости наипервые, - сказал Сергеич. - Гости важные, - подтвердил Петр и продолжал: - Все, голова, наша Федосья весело праздничала; беседы тоже повечеру; тут, братец ты мой, дворовые ребята из Зеленцына наехали; она, слышь, с теми шутит, балует, жгутом лупмя их лупит; другой, сердечный, только выгибается, да еще в стыд их вводит, голова: купите, говорит, девушкам пряников; какие вы парни, коли у вас денег на пряники не хватает! - Какая! Пряников просит! - проговорил Матюшка. - Бойкая была женщина, смелая! - заметил Сергеич. - Поехали мы с ней, таким делом, уж на четвертый день поутру, - продолжал Петр, подперши голову обеими руками и заметно увлеченный своими воспоминаниями, - на дорогу, известно, похмелились маненько; только Федоска моя не песни поет, а сидит пригорюнившись.
... Он как в тумане видел перед
собой прыгающего белого человека, и глухо, словно издалека, до него
доносился рев толпы. Зрители бесновались: их герой, того гляди,
растянется на ринге. Они ревели:
- Задай ему, задай ему, негр!
Но вскоре, сраженные происходящим, смолкли. Немец избивал негра,
и тот даже не сопротивлялся. И тогда толпа снова завыла, заулюлюкала:
- Черная баба! Баба в штанах! Бей его, белобрысый, бей его!
Негр покорно позволял избивать себя, и это приводило их в ярость.
Они заплатили три мильрейса за право увидеть, как чемпион Баии
разделает этого белого с его титулом чемпиона Центральной Европы. И
вот теперь на их глазах разделывали негра. Болельщики негодовали,
вскакивали с мест, подбадривали то белого, то негра. И все облегченно
вздохнули, когда гонг возвестил конец раунда.
Антонио Балдуино, держась за канат, побрел в угол ринга.
Человечек с сигаретой сплюнул и закричал:
- Где же он, негр Антонио Балдуино, победитель белых?
Антонио Балдуино услыхал этот выкрик. Он отпил глоток кашасы из
бутылки, протянутой ему Толстяком, и обернулся к зрителям, ища
обидчика. Голос звучал металлом:
- Где он, победитель белых?
И часть зрителей подхватила и повторила хором:
- Где он? Где?
Балдуино обожгло, словно его хлестнули плетью. Он не чувствовал
боли от ударов немца, но оскорбления своих были непереносимы. Он
сказал Толстяку:
- Кончится матч - проучу этого типа. Следи за ним...
И едва прозвучал гонг и начался третий раунд, негр бросился на
Эргина и нанес ему удар в челюсть и сразу же второй - в живот...
