На другой или на третий день, как стали они у меня работать, я подошел и сел на бревне около Сергеича, на долю которого выпало тесать пол, и, следовательно, он работал вдали от прочих. - Что, дедушка, стар бы ты по чужой стороне ходить, - заговорил я. - Что делать-то, батюшка, - отвечал старик мягким голосом, - нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет - да! Хоть бы и мое дело, не молодой бы молодик, а на седьмой десяток валит... Пора бы не бревна катать, а лыко драть да на печке лежать - да! - Отчего это ты все вот всклад говоришь? - заметил я ему. Сергеич усмехнулся. - Измолоду, государь мой милостивый, - отвечал он, - такая уж моя речь; где и язык-то набил на то - не помню; с хороводов да песен, видно, дело пошло; ну и тоже, грешным делом, дружничал по свадебкам. - Дружкой ты был? - сказал я. Старик самодовольно улыбнулся. - Я был, може, из дружек дружка, а не то что просто дружка; меня ажно из Ярославля богатые мужички ссягали дружничать у них на сыновних свадебках, по сту рублев мне за то платили; я был дорогой дружка - да! Ты вот, государь милостивый, в замечанье взял, что я речь всклад говорю; а кабы ты посмотрел еще меня на свадебном деле, так что твой колоколец под дугой али гусли многострунные! - Как же у вас начинаются, например, эти сговоры? С чего? - спросил я. - Сговоры, государь мой милостивый, - отвечал Сергеич, кажется, очень довольный моим вопросом, - начинаются, ежели дружка делом правит по порядку, как он сейчас в избу вошел, так с поклоном и говорит: "У вас, хозяин, есть товар, а у нас есть купец; товар ваш покажите, а купца нашего посмотрите..." Тут сейчас с ихниной, с невестиной стороны, свашка, по-нашему, немытая рубашка, и выводит девку из-за занавески, ставит супротив жениха; они, вестимо, тупятся, а им говорят, чтоб смотрелись да гляделись - да! Теперича невеста, значит, понравилась. Женихов дружка сейчас по имени чествует хозяина в дому... Иван Иваныч, что ли: "Товар ваш, Иван Иваныч, показался, ум-разум расступился, пожалуйте шубу на стол, станем богу молиться и по рукам биться" - да! Девку опять за занавеску уводят: горе горевать, свой девичий век обвывать, а батька с маткой сядут за стол дочку пропивать, и пьянство тут, государь мой милостивый, у нас, дураков-мужиков, бывает шибкое; все, значит, от жениха идет; только, сердечный, повертывайся, не жалей денежек, приезжай, значит, припасенный. - А дары когда ж дарятся между женихом и невестой? - перебил я. - Дары тут же дарятся, - продолжал Сергеич, - как теперича, по молитве это рукобитье совершится, старички, выходит, по другому, по третьему стаканчику выпили, дружка сейчас и ведет жениха за занавеску, поначалу молитву читает: "Господи, помилуй нас" - да! Тут женишок и спрашивает: "Красна девица, дайте знать, как вас звать?" Она - хоша Катерина Степановна; значит - "Катерина Степановна, извольте наши дары принять, да не прогневаться, примите мало, а сочтите за много". Невеста дары приемлет; тут они и цалуются, впервые, значит, а другие, може, и больно не впервые, губы-то, може, до мозолей уж трепаны, особливо по нашей гулящей сторонке.
... Tо муж на смертных непохожий, Печать избранника на нем, Он светел, как архангел божий, Когда пылающим мечом Врага в кромешные оковы Он гнал по манию Иеговы. Невольно грешная жена Его величьем смущена И смотрит робко, взор понизив, Но, вспомня свой недавный вызов, Она с седалища встает И, стан свой выпрямивши гибкий И смело выступив вперед, Пришельцу с дерзкою улыбкой Фиал шипящий подает.
"Ты тот, что учит отреченью - Не верю твоему ученью, Мое надежней и верней! Меня смутить не мысли ныне, Один скитавшийся в пустыне, В посте проведший сорок дней! Лишь наслажденьем я влекома, С постом, с молитвой незнакома, Я верю только красоте, Служу вину и поцелуям, Мой дух тобою не волнуем, Твоей смеюсь я чистоте!"
И речь ее еще звучала, Еще смеялася она, И пена легкая вина По кольцам рук ее бежала, Как общий говор вкруг возник, И слышит грешница в смущенье: "0на ошиблась, в заблужденье Ее привел пришельца лик - То не учитель перед нею, То Иоанн из Галилеи, Его любимый ученик!"
5
Небрежно немощным обидам Внимал он девы молодой, И вслед за ним с спокойным видом Подходит к храмине другой. В его смиренном выраженье Восторга нет, ни вдохновенья, Но мысль глубокая легла На очерк дивного чела. То не пророка взгляд орлиный, Не прелесть ангельской красы, Делятся на две половины Его волнистые власы; Поверх хитона упадая, Одела риза шерстяная Простою тканью стройный рост, В движеньях скромен он и прост; Ложась вкруг уст его прекрасных, Слегка раздвоена брада, Таких очей благих и ясных Никто не видел никогда...
