А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли...
Тут был граф Х., наш несравненный дилетант, глубокая музыкальная натура, который так божественно "сказывает" романсы, а в сущности, двух нот разобрать не может, не тыкая ..
The subject was speed, and in a week's practice he learned more about speed than the fastest gull alive. From a thousand feet, flapping his wings as hard as he cou..
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
В селе В......е была последняя станция, на которую приехал я в родные пределы свои на почтовых, и потому велел себя везти на постоялый двор. Его держала знакомая старуха, по прозванию Грачиха и вор-баба, как обыкновенно прибавляли знающие ее - и бари и мужики: небольшого роста, с лицом багровым, как из красной меди, толстая, но еще проворная, услужливая, говорунья без умолку, особенно когда навеселе, а навеселе почти целый день с утра до полуночи. Подъехал я ночью, перезяб, как водится, до костей. Ощупью вошел по знакомой лесенке и отворил калитку в сени. В полумраке мерцала тоненькая сальная свечка в железном подсвечнике, воткнутом в столб, да из длинной трубы самовара вырывалось пламя от зажженной лучины; смутно видневшаяся лошадиная морда старательно грызла перилы, отделяющие сени от двора. Из отворенных дверей избы валил пар клубами. - Хозяйка, старый хрен, господа приехали! - крикнул я. - Ай, батюшки! Господа и есть, - послышался голос старухи, а затем она и сама появилась. - В горницу пожалуйте, сударики, сюда, сюда, господа честные! - говорила она. Я вошел. Сильно нагретым и удушливым воздухом так и обдало меня. - Старая, у тебя угарно! - сказал я. - Нет, сударик, нету, с утра еще топлено, - отвечала старуха, а сама, впрочем, засунула жирную руку в отдушину и вытаскивала оттуда вьюшки. Я между тем раздевался. - Батюшки! - воскликнула старуха, всплеснув руками. - На-ка, барин-то знакомый, а я, старая дура, и не признала, на-ка! Откуда изволишь ехать? - Из Питера. - Ну, вот откуда. Не узнала я, не узнала, раздобрел больно, какой дюжий стал. Иван Петрович, сударь, недавно проезжали. - Какой Иван Петрович? - спросил я. - Иван Петрович Сорокин, чтой-то, словно не знаешь, благоприятели, чай? Никакого Ивана Петровича Сорокина и во сне не видывал, но, догадываясь, что старуха хочет что-нибудь рассказать про Ивана Петровича, притворился. - А что же? - спросил. Старуха только махнула рукой. - Ой, не говори уж лучше, такая у них этта пановщина была с барыней-то, что хоть до нехорошего... Мирила, мирила их, да и полно! - Повздорили! - заметил я. - Шибко, - отвечала старуха, - в грошовом калаче дело вышло, барин-то скупенек; сам вон кузовья покупает, чтоб хошь копейку какую выторговать; ну и принес с базара грошовый калач, да и потчует барыню, а той не нравится, из того и пошло: "Ты, говорит, мне все делаешь напротив", а та стала корить: "Ты, говорит, душенька, меня только мякиной и кормишь", ну и почали, согрешила я, грешная, с ними. - И что же? - спросил я. - Ничего, побранились, - отвечала старуха; и потом, вдруг переменив насмешливое выражение на грустное, произнесла печальным голосом: - Тетенька-то твоя, батюшка, Марья Николавна, померла. - Какая тетенька Марья Николавна? - спросил я. - Ой, да Ометкина-то, чтой-то в Питере-то всех перезабыл. - Ну, баушка, провралась, такой тетки у меня не бывало, - проговорил я.
- На ваш вопрос, мадам Эрнестин, - сказал Гурвич, - мне очень трудно ответить. Боимся ли мы зверей? Тут все дело в индивидуальности, в характерах, в привычке и навыке, в опытности, в любви к делу и, конечно, уже в психологии зверя, с которым работаешь... Главное же все-таки наличие дара и его размеры, - это уж от бога. Возьмите, например, великого, незабвенного и никем не превосходимого Блонделя. Это был истинный бог циркового искусства, владевший в совершенстве всеми его видами, родами и отраслями, за исключением клоунады. Это он впервые дерзнул перейти через водопад Ниагару по туго натянутому канату, без балансира. Впоследствии он делал этот переход с балансиром, но неся на плечах, в виде груза, любого из зрителей, на хладнокровие которого можно было полагаться. После Блонделя осталась книга его мемуаров, написанная превосходным языком и ставшая теперь большою редкостью. Так, в этой книге Блондель с необыкновенной силой рассказывает о том, как на его вызов вышел из толпы большой, толстый немец, куривший огромную вонючую сигару, как сигару эту Блондель приказал ему немедленно выбросить изо рта и как трудно было Блонделю найти равновесие, держа на спине непривычную тяжесть, и как он с этим справился. Но на самой половине воздушного пути стало еще труднее. Немец "потерял сердце", подвергся ужасу пространства, лежащего внизу, и ревущей воды. Он смертельно испугался и начал ерзать на Блонделе, лишая его эквилибра [равновесия (от фр. equilibre)]. - Держитесь неподвижно, - крикнул ему артист, - или я мгновенно брошу вас к чертовой матери! И тут настала ужасная минута, когда Блондель почувствовал, что он начинает терять равновесие и готов упасть. Сколько понадобилось времени, чтобы снова выправить и выпрямить свое точное движение по канату, - неизвестно...
