"Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города...
When they come back their talk is rather more animated. One of their topics is always brass-banding, for they are both instrumentalists; bu..
И вот, после того уж, я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре, и именно третьего ноября, и с того времени я каждое мгновение мое помню. Это было в мрачны..
- Поучили, кажется, хорошо... Не знаю только, поймет ли то, - проговорил Михайло Евплов грустным тоном. - Это за то тебе, - продолжал покойный батюшка (голос его не переставал дрожать), - за то, что не смей поднимать руки на отца. Не прав он, бог с него спросит, а не ты... Михайло Евплов вздохнул на всю комнату. - Мало они что-то это разумеют, в каждом пустяке только и ладят, что нельзя ли как отцу горло переесть... - сказал он и еще грустнее склонил голову на сторону. - Ну, Михайло Евплов! - вмешалась в разговор уж матушка. - Трудно тоже, как и тебя посудить? Старший сын у тебя охотой в солдаты пошел, второй спился да головой вершил, наконец, и с третьим то же выходит? На последних словах она развела в недоумении руками. Лицо Михайла Евплова сделалось окончательно умиленным. - Ай, матушка, Авдотья Алексеевна! - воскликнул он почти плачущим голосом. - На все тоже божья власть есть: кто в детях находит утешение, а кто и печали... Вы сами имеете дитя: как знать, худ ли, хорош ли он супротив вас будет. Матушка вспыхнула. - Ну, мое дитя ты привел тут напрасно... совершенно напрасно! - сказала она и сердито понюхала табаку. Михайло Евплов тоже сконфузился, видя, что, не думая и не желая того, он проврался. - Это точно что-с... - проговорил он и переступил с ноги на ногу. - Ежели ты опять то же будешь делать, опять тебе то же будет!.. - обратился покойный отец снова к парню, гораздо уже подобрее, но все еще, видно, желая втолковать ему, что он виноват. Парень пораспустился. - Мне бы, бачка Филат Гаврилыч, в раздел охота идти-с! - произнес он каким-то необыкновенно наивным голосом. Все мускулы в лице отца подернуло. Я видел, что он страшно вспылил. - Не позволят вам того! - больше прошипел он, чем проговорил, между тем как щеки и губы его дрожали. - Казенным крестьянам велят делиться? Велят? - спрашивал он, обращая на парня страшный взгляд. Михайло Евплов грустно усмехнулся. - Да прикажите, пускай попробуют... Мякины-то отродясь не едали, а тут, может, и отведают... Теперь какой-нибудь овинишко в двадцать снопов с своей благоверной измолотят, лопать-то придут, в чашку валят, сколько только чрево стерпит. - Что ж ты их куском уж хлеба попрекаешь? - вмешалась в разговор опять матушка. Михайло Евплов сейчас же переменил тон. - Не попрекаю я, сударыня, нет-с! - отвечал он кротко. - Ни в чем им от меня запрету нет: ни в пище, ни в одежде, ни в гуляньях. Пусть скажут, в чем им, хоть сколько ни на есть, от меня возбранено. - Ну да! В чем вам от него возбранено? - повторил за ним и отец. Тимофей жалобно и стыдливо посмотрел на него. - Не могу я, бачка, про то сказывать-с! - отвечал он и как-то странно засеменил руками. - Отчего не сказывать? Говори! - сказал отец настойчиво. Михайло Евплов как будто бы слегка вспыхнул. - Выдумать да наболтать, пожалуй, всяких пустяков можно... - произнес он. Тимофей молчал. Матушка на этом месте встала и вышла.
The cabin logs, with the bark still rough, And my mother who laughed at trifles, And the tall, lank visitors, brown as snuff, With their long, straight squirrel-rifles.
I can hear them dance, like a foggy song, Through the deepest one of my slumbers, The fiddle squeaking the boots along And my father calling the numbers.
The quick feet shaking the puncheon-floor, And the fiddle squealing and squealing, Till the dried herbs rattled above the door And the dust went up to the ceiling.
There are children lucky from dawn till dusk, But never a child so lucky! For I cut my teeth on "Money Musk" In the Bloody Ground of Kentucky!
When I grew as tall as the Indian corn, My father had little to lend me, But he gave me his great, old powder-horn And his woodsman's skill to befriend me.
With a leather shirt to cover my back, And a redskin nose to unravel Each forest sign, I carried my pack As far as a scout could travel.
Till I lost my boyhood and found my wife, A girl like a Salem clipper! A woman straight as a hunting-knife With eyes as bright as the Dipper!
We cleared our camp where the buffalo feed, Unheard-of streams were our flagons; And I sowed my sons like the apple-seed On the trail of the Western wagons.
They were right, tight boys, never sulky or slow, A fruitful, a goodly muster. The eldest died at the Alamo. The youngest fell with Custer.
The letter that told it burned my hand. Yet we smiled and said, "So be it!" But I could not live when they fenced the land, For it broke my heart to see it.
I saddled a red, unbroken colt And rode him into the day there; And he threw me down like a thunderbolt And rolled on my as I lay there.
The hunter's whistle hummed in my ear As the city-men tried to move me, And I died in my boots like a pioneer With the whole wide sky above me...
