Я дал шпоры лошади и поскакал марш-марш. - Тише, тише, барин! Право, маменьке скажу! - говорил Петр. Но я знал, что он не скажет. Матушка нас встретила только что не на крыльце. - И не стыдно тебе, не грех так меня мучить? - сказала она. Я поспешил поцеловать у ней руку и стал ей представлять почти в лицах, как огонь горел, как Михайло Евплов плакал. - Ну, не говори... будет! - произнесла она, махая мне рукой и сама готовая почти разрыдаться. Видневшееся из наших окон пламя все становилось меньше и меньше. Через час после того приехал и отец. Загрязненный, залитый почти с ног до головы водой и чем-то, должно быть, еще более раздраженный, он шумно вошел в залу. Вслед за ним поваренок Гришка, вспотевший, как мокрая мышь, и с закоптелым лицом Кирьян ввели под руки Михайла Евплова. Он был в чьем-то чужом полушубчишке, весь дрожал; рука и лицо его были в крови. - Посадите его тут! - сказал отец. - Его надобно напоить чаем или мятой: он весь продрог! - сказала матушка. Несчастный старик замотал головой. - Нет, матушка: водочки дай! Дай водочки! - проговорил он. Матушка поспешно пошла и сама принесла ему целый стакан. Михайло Евплов выпил его дрожащими губами из ее рук. Она после того хотела было подать ему кусок пирога, но он молча отвел его руками. - Сведите его в людскую, да чтобы он не сделал там чего-нибудь над собой - я с тебя спрошу, - сказал отец Кирьяну. Тот с Гришкой хотел было поднять Михайла, но он не дался им и повалился отцу в ноги. - Батюшки, благодетели мои! Не оставьте меня, несчастного! - стонал он. - О старый дурак! Сказано, что не оставят - бога только гневит, - вспылил отец, между тем как у него у самого текли по щекам слезы. - И ее, злодейку, накажите, и ее! - бормотал Михайло Евплов, ползая по полу и хватая отца за ноги. - И ее накажут! Отведите его! - говорил тот, едва сдерживая себя. Гришка и Кирьян подняли, наконец, бедного старика и увели. Меня вскоре после этого послали спать, но я долго еще слышал из своей маленькой комнаты, что отец и мать разговаривали. - Поджог! - говорил тот своим отрывистым тоном. - Господи помилуй! - восклицала на это матушка. - Невестушка... сынок... - повторял несколько раз отец. - Боже ты мой, царица небесная! - говорила матушка.
III
Проснувшись на другой день поутру, я услышал по всему дому какое-то шушуканье и торопливую хлопотню. Гришка-поваренок, между прочею своею службою обязанный меня одевать, пришел, по обыкновению, с сапогами в руках и с глупо форсистой рожей остановился у косяка. - Что там такое шумят? - спросил я его. - Папенька ваш в город уехали-с, - отвечал он, почему-то еще гордее поднимая голову.
... Да, меня зовут Марк Маронье, как дерево. Мне 24, время - 2 часа 10 минут пополуночи. Цифры и буквы - вся жизнь человека сводится к ним. Жизнь -это череда телевизионных игр: сперва "Поле чудес", потом "Колесо фортуны", а затем, если все складывается удачно, "Кто хочет выиграть миллион?". Итак, мой рост 1,84 метра при весе 58 кило; можете себе представить, какой я худой. По сравнению со мной любой боксер полулегкого веса - просто борец сумо. В обнаженном виде я вызываю в людях сострадание и жалость. Мои кости видны столь же отчетливо, как на скелете с медицинского факультета. Тем не менее я много ем. Похоже, дело тут в усвояемости пищи. Но вряд ли мне пристало на это жаловаться: рахитизм сейчас в моде, и я пользуюсь этим вовсю. Что касается моего лица, то оно более необычно. Так уж вышло, что у меня два носа: один, как у большинства людей, расположен надо ртом посредине моего фациеса; если не считать его бержераковских размеров, в остальном, надо признать, он весьма банален. Оригинальность придает мне второй нос. Он находится у меня под нижней губой в том месте, где у нормальных людей подбородок, независимо от того, волевой он или скошенный. Этот второй нос, едва не давший название сему труду (я немало вдохновлен творением Симоны де Бовуар), не что иное, как подбородок, в просторечии называемый "выдающийся". То есть разновидность моего носа можно определить как "Canada Dry": он имеет форму носа, цвет носа, но не дышит, лишен ноздрей, а стало быть, редко бывает соплив. По правде говоря, этот весьма выдающийся подбородок совершенно бесполезен. Он не мешает, но и не дает преимуществ. Я не получаю от него никакой практической выгоды. Это самая ненужная часть моего тела вместе с мизинцами ног. И все же я ни за что на свете с ним не расстанусь. Вспомните опять же Сирано: "Еще прекрасней это, коль бесцельно" (последний акт). Эта фраза Ростана частенько служила мне аргументом против пластических хирургов, которые охотно принимали мой нос за поле эксперимента для своих скальпелей...
